Отец сидел рядом и участвовал в его увлекательной игре, показывая ему все новые и новые, и каждый раз все более сложные сочетания звуков. А в глубине проигрывателя, только невидимые (может быть, лишь потому невидимые, что у Алеши от рождения очень плохое зрение?), играли в его игру такие же добрые, как отец, люди: Моцарт, Шопен и Глинка…

Вот и сделался для Алешки язык музыки естественным. Он обрел для него тот смысл, который очень трудно выразить точными словами, но без труда можно выразить интонацией голоса… Поэтому-то Алешка легко и быстро научился слышать в музыке те же самые интонации, что и в живых голосах людей.

Желая услышать речь друзей, он очень скоро научился перебирать пальцами по клавишам, так же не задумываясь, как и мы не задумываемся над тем, как именно нужно расположить голосовые связки, язык и зубы, чтобы произнести нужное слово. Если нужный звук получается от того, что отец ударяет по трем черным клавишам сразу, то какая разница — ударить по ним тремя растопыренными пальцами (у Алешки они никак не растопыриваются так широко) или же локтем? Никакой… Лишь бы пианино заговорило то же самое, что говорят отец или спрятавшиеся в проигрывателе знакомцы.

Вот почему Алешка на свои пальцы и не смотрит. Они бегают именно так, как ему нужно. Пианино — послушно. Да, Алешка прекрасно знает, что Рахманинов или Гилельс «говорят» куда лучше, чем он. Это не беда — он еще маленький. Вырастет — и у него получится не хуже, а, может быть, и еще лучше…

— Ну так что же, стало быть, уже сейчас можно заказывать афишу на 1990 год? Написать на ней: «Спешите! Выступает знаменитый Алексей Панов»?

— Зачем же спешить? Ведь не торопимся же мы объявлять о выходе сборника стихов, когда Ваш малолетний Ваня вдруг скажет что-нибудь в рифму? Или, скажем, начнет сочинять рассказы. А дети — выдумщики, их слушать можно часами. Так вот: не пророчим же им в ту же секунду стезю Ираклия Андроникова?..